Показано с 1 по 3 из 3

Тема: историк Прыжов

  1. #1
    Senior Member
    Регистрация
    31.05.2010
    Адрес
    Калининград
    Сообщений
    2,165
    Записей в дневнике
    1

    историк Прыжов

    Из статьи Валерия ЕСИПОВА «МЫ ЧАШУ ВЫПИЛИ ДО ДНА...» журнал "Байкал" №4 (за июль-август) 1986 год. Улан-Удэ

    "...Несколько лет назад, попав, наконец, в Петровск, встретился с Николаем Ивановичем Фалилеевым. Он, как подсказали, знаток истории завода, работал директором городского профтехучилища.
    — О Прыжове знаем, но мало — только то, что публиковалось. Знаем, конечно, что был он здесь, но никто специально изучением периода его ссылки не занимается. Декабристы — другое дело, это многих интересует. А с Прыжовым вот так нескладно...— Николай Иванович развел руками.
    — А могилу все-таки можно разыскать?
    — Вряд ли. Говорят, что она была где-то недалеко от могилы Горбачевского.
    Но ведь столько лет прошло...

    Значит, Прыжов попросил положить себя рядом с последним декабристом?
    «Да и могло ли быть иначе? — подумалось.— Он ведь это и заслужил. Сам не думал о символах, а вышло символично: революционеры двух поколений—и рядом. Хотя бы мысленно это представить...».

    Ветер на кладбище шевелил бумажные цветы.
    Рядом с Горбачевским много памятников, но двух бугорков — Прыжова и жены (они ведь должны быть вместе) нет и следа.
    Снова — в который уже раз! — неудача...

    Позднее завязал переписку с другим старым петровским краеведом-энтузиастом И. А. Крайних. Он сообщил, что еще в начале 1950-х годов видел могильную плиту Прыжова, но в другом месте — выше по кладбищу, в зоне захоронений конца прошлого века. Иван Андреевич прислал и фотографию этой плиты, сделанную им тогда. На плите надпись:

    «Прыжов Иван Гаврилович, сочинитель.
    Родился 22 сентября 1827 г. Скончался 27 июля 1885 г.
    Земные пути духа твоего кончились. Мир праху твоему».

    И даты полностью совпадают, и надпись соответствует. Особенно — «сочинитель». Так, наверное, и воспринимали его — сочинитель, чудак...

    Старый краевед порадовал и другими чрезвычайно интересными сообщениями.
    Тогда же, в начале 50-х годов, он записал рассказы некоторых долгожителей Петровска, в том числе столетнего И. Волкоморова, бывшего жандармского фельдфебеля...
    Хотя записи эти непрофессиональны (Иван Андреевич сам сознает это) и к ним нужно отнестись с определенной мерой критичности, тем не менее, кроме любопытнейших фактов, они несут в себе и характерный взгляд бывшего служаки.

    Прыжов, по рассказу И. Волкоморова, «находился под надзором полиции и священнослужителей, без права выезда. Служил в качестве вольнонаемного служащего у богатого купца-оптовика И. С. Тарлинского, общался с некоторой частью купеческо-заводской молодежи. Находясь на положении поднадзорного, во избежание попасть под подозрение полиции и особенно духовенства, Прыжов
    избегал общения с основной массой жителей — рабочих. Старался находиться «на глазах». Как литератор, интересовался народно-бытовыми обычаями, жизнью ранее находившихся на поселении декабристов, состоянием и сохранностью памятников, которые находились в крайне неблагоустроенном состоянии».

    И еще — «имел неуравновешенный характер, часто проявлял свое безрассудное поведение не в соответствии с его положением политического ссыльного. Редко посещал церковь, не признавал исповедования и причастия.....
    По рассказам других старожилов-верующих, «когда Прыжов умер, священники Кириллов, Шергин отказались его хоронить по христианскому обычаю, с отпеванием, как не исповедозавшегося во грехах, не принимавшего святого причастия и не раскаявшегося богоотступника-бунтовщика. Хотели похоронить его на участке кладбища для иноверцев и лиц, умерших без покаяния. И лишь покровительство, авторитет и вознаграждения купца Тарлинского вынудили священников похоронить его по христианскому обычаю на общепоселковом кладбище».
    За абсолютную достоверность этих сведений, повторим, ручаться нельзя, но все же они очень близки тому, что выступает из рукописей и писем историка...

    К сожалению, иных документальных данных о периоде его ссылки обнаружить пока не удалось. В архивах Читы, Иркутска и Улан-Удэ (Петровская волость тогда административно подчинялась Верхнеудинскому округу — теперь г. Улан-Удэ) — пустоты и пустоты. Даже метрических книг петровской церкви за 1883—1884 годы — по ним можно было бы уточнить дату кончины Ольги Григорьевны — не сохранилось.
    Значительная часть архивных фондов, относящихся к дореволюционной поре Петровского Завода, в свое время сгорела.

    И все же в Чите удалось отыскать еще одно важное свидетельство. Помните упоминание об А. К. Кузнецове? Студент земледельческой академии был сопроцессником Прыжова и вместе с ним шел на каторгу. Рассказ о последующей судьбе этого человека — отдельная, увлекательная тема. Скажем только, что Кузнецов, отбыв каторгу на Каре, остался в Забайкалье и стал одним из виднейших просветителей края. Эту работу он продолжал и в годы Советской власти (факт издания книги в память о нем в 1929 году говорит сам за себя).

    Кузнецов, как и Прыжов, занимался историей пребывания декабристов в Сибири.
    К сожалению, собранные им материалы не дошли до нас — они были уничтожены во время читинских событий 1905 года, когда каратели генерала Ренненкампфа едва не расстреляли 60-летнего А. К. Кузнецова за участие в митингах.
    Уже после Октябрьской революции старый народник вплотную занялся историей сибирской ссылки. Вспомнил он и о своем товарище по процессу. Об этом свидетельствует лист с надписью «К биографии нечаевца Прыжова», найденный нами в архиве (фонд А. К. Кузнецова в Читинском областном краеведческом музее, ед. хр. 53).
    На этом листе — письмо из Петровского Завода. Судя по всему, написано оно в середине 1920-х годов в ответ на запрос Кузнецова. Подпись неразборчива, но авторство в данном случае не имеет принципиального значения, т. и. сведения все равно передаются из вторых рук.

    Приводим это письмо с некоторыми сокращениями и комментарием, без которого не обойтись:

    «Глубокоуважаемый Алексей Кириллович!
    Во исполнение Вашей просьбы относительно Прыжова, со слов здешнего старожила Вахнера, сообщаю следующее:
    Иван Гаврилович Прыжов, считавшийся официально уголовным преступником (кажется, из-за убийства Михайлова), прибыл в кандалах в Петровский Завод в начале 70-х годов. По распоряжению управляющего заводом кандалы с него были сняты, и ему была предоставлена такая же относительная свобода, как и прочим политическим. Вначале он пробовал заниматься педагогикой, но вспыльчивый характер в связи с заиканием, которое он приобрел за время путешествия в ссылку, делали его плохим учителем, быстро отбили практику, и он исключительно отдался литературному труду, сотрудничая в то же время в иркутской газете «Сибирь» под псевдонимом Благовещенского.

    Первоначально жил на квартире в старом, несуществующем ныне доме Туманова на Тумановской улице, потом завел свой собственный дом на Генеральской улице.
    Вскоре после прибытия П. на завод к нему приехала его жена, очень добрая и гуманная женщина. Непосредственной связи
    с населением Прыжовы не имели, живя довольно замкнуто. П. живо интересовался всеми вестями, доходившими до него из далекого Петербурга.
    Ходя по улицам, он постоянно либо декламировал, либо что-нибудь напевал вполголоса. Одним из любимых развлечений для него было подразнить проходящих баб и ребятишек. Зачастую пел на клиросе в местной церкви, равно как и некто Шефер — безусловный атеист.
    Умер П. в одночасье. Могила его неизвестна. Все его документы и рукописи были опечатаны и доставлены к Аникину. Вот все, что я мог узнать».

    Аберрации памяти, времени тут очевидны. Это понимал и А. К. Кузнецов.
    Его рукой фамилия «Михайлов» исправлена на «Иванов», подчеркнуты и отмечены вопросами слова о кандалах, о заикании Прыжова и о времени прибытия его жены: кандалы с Прыжова, очевидно, были сняты еще в Иркутске, где «нечаевцы» содержались зиму 1872-73 годов; Кузнецов знал, что Иван Гаврилович был «страшным заикой» с детства и, конечно, помнил, что Ольга Григорьевна ехала в ссылку вместе с мужем, а не после него.
    Но все же, хотя и искаженно, живые черты историка тут проступают.
    Пение на клиросе вместе с другим ссыльным, «безусловным атеистом»,— совершенно в духе его, вечного насмешника и ерника. Ведь надо было иногда потрафить попам, а кроме того, за пение на клиросе — какая ни есть, а плата...
    (Кстати, «Шефер» — это, конечно же, Е. И. Шеффер*, молодой киевлянин, близкий землевольческим кружкам. Еще гимназистом он арестовывался за распространение нелегальной литературы. На поселении в Петровском Заводе находился с 1883 года. Впоследствии близко подружился с Н. В. Кириловым, известным забайкальским врачом и просветителем, некоторое время служившим в петровском лазарете. Обо всем этом рассказано писателем Е. Д. Петряевым в упоминавшейся книге).
    А «декламирование» на улице — тоже старая привычка Ивана Гавриловича. Он и по Москве так ходил: попадет на язык что-нибудь подходящее моменту — и на целый день. А. И. Успенская, жена «нечаевца», вспоминала об одной поездке с Прыжовым по поручению, весьма серьезному и опасному—за типографским шрифтом: :
    «Прыжов всю дорогу, по своей привычке повторять иногда по целым дням одну какую-нибудь фразу или слово, декламировал из «Бориса Годунова»:
    Что пользы в том, что явных казней нет,
    Что на колу твоем кровавом всенародно
    Не служим мы молебнов Иисусу...»
    (А. И. Успенская. «Воспоминания шестидесятницы», «Былое», 1922 г., № 18, стр. 33).
    Старая революционерка, бывшая вместе со своим мужем на Каре, не совсем точно воспроизвела один из монологов пушкинской драмы. Далее в этом монологе, между прочим, говорилось:

    Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
    Нас каждый день опала ожидает,
    Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы.
    А там — в глуши голодна смерть иль петля...

    Прыжов, конечно, знал этот монолог до конца. Он вообще знал Пушкина очень хорошо, а «Борис Годунов» был одним из его любимых сочинений — недаром он цитировал его в рукописях.
    Думал ли Иван Гаврилович тогда, в 1869 году, что все так сбудется — тюрьма, Сибирь?..
    И понимал ли кто потом в Петровске этого «чудака», бормочущего про себя какие-то стихи? Кто знал, о чем думает он, бродя по улицам или сидя вечером в своем доме, «запертом болтами, как каземат»?

    Через пять лет после смерти Прыжова, в 1890 году, проедет по Сибири на Сахалин А. П. Чехов. Путь его не затронет Петровска, но то, что скажет писатель о людях, увиденных им здесь, будет так щемяще грустно, что невольно вспомнится
    Прыжов:
    «Я не люблю, когда интеллигентный ссыльный стоит у окна и молча смотрит на крышу соседнего дома. Не люблю потому, что в это время мне бесконечно жаль его... Ссылка на поселение страшна именно пожизненностью. Пожизненность, сознание, что надежда на лучшее невозможна, что во мне гражданин умер навеки и что никакие мои личные усилия не воскресят его во мне, позволяют думать, что смертная казнь не отменена, а только облечена в другую, менее отвратительную для человеческого чувства форму...»

    Обо всем этом и думалось во время недавнего приезда в Петровский Завод.
    Иван Андреевич Крайных, уже пожилой человек, несмотря на свои хвори, любезно согласился показать мне место, где он видел и фотографировал плиту.
    Поднимаемся вверх по кладбищу. Не доходя метров пятнадцати до двух сохранившихся памятникоз польским повстанцам (восстание 1863 г.), Крайных показывает:
    «Здесь...»
    Несколько старых кирпичей в траве. Только напоминание, что здесь когда-то был скромный памятник. Есть и бугорок рядом...
    Постояли, помолчали, подумали.
    Для точного определения захоронения нужны дополнительные исследования.
    Думается, специалисты помогут, откликнутся.
    А то, что могила здесь, а не рядом с Горбачевским — логичнее. Там была зона церковного кладбища, а попы, как подтверждено, не жаловали Ивана Гавриловича, «не пустили» бы туда. Кроме того, хоронить «государственного преступника»
    рядом с декабристом, даже «прощенным»,— слишком уж вызывающе по политическим условиям того времени. Так что от версии о «символическом соседстве», как она ни заманчива, придется, пожалуй, отказаться. Это не в упрек Н. И. Фалилееву — упрекать можно только специалистов-историков, которые сильно отстали от энтузиастов-краеведов в изучении некоторых моментов прошлого Петровского Завода.

    А связь духовная Прыжова с декабристами — налицо. Человек, в тяжелейших условиях ссылки писавший историю своих идейных предшественников, навеки соединился с ними судьбой. И то, что он заслуживает лучшей участи в памяти потомков,— вне всякого сомнения.

    В сегодняшнем городе Петровске-Забайкальском это хорошо сознают. Ясно, что одна из главных причин прежнего, прохладного отношения к Прыжову — «плохо отзывался о сибиряках» — причина мнимая. У представителей современной, преображенной социалистической Сибири, конечно же, достанет широты исторического пснимания, чтобы правильно оценить, почему и на кого негодовал ссыльный историк.
    Он жил, страдал, боролся за наше сегодня, за счастье народа.
    Предложение о восстановлении и увековечении памяти историка-демократа встречено с пониманием и в горкоме партии, и в отделе культуры райисполкома.

    К 100-летию со дня смерти Прыжова появились первые публикации о нем в местной прессе, прибавилось материалов о его деятельности в Доме-музее декабристов.
    Со временем, хочется верить, экскурсанты больше узнают об этом человеке с необыкновенно трудной судьбой, сумевшем остаться деятельным даже в суровые беспросветные годы политической реакции...

    Валерий ЕСИПОВ
    «МЫ ЧАШУ ВЫПИЛИ ДО ДНА...» журнал "Байкал" №4 (за июль-август) 1986 год. Улан-Удэ
    http://magz.elibraries.eu/magz/Байкал/Байкал_1986-04.pdf

    Есипов признается: «В далеком Петровском Заводе прошло мое раннее босоногое детство (…) О Прыжове я тогда, конечно, и слыхом не слыхивал, но узнав уже в студенческие годы, что он жил и умирал в Петровском Заводе, о многом пожалел. С того момента и началось – это как его назвать? – увлечение, страсть…»

    *
    Шеффер Егор Иванович, сын чиновника, родился в 1858 ; учился в Киевской гимназии; арестован в 1876 г., 18-и лет и выпущен; арестован вновь в 1877 г. Киевск. суд. палатой; 7—9 июня 79 г., сент.—6 мая 80 г., по "Чигиринск. делу" приговорён к 2 г. 8 м. катарги; приб. на Каторгу в февр. 82 г.; в 83 г. посел. в Забайкальской области
    http://narodnaya-volya.ru/Person/person24.php

    *
    ПЕТРЯ́ЕВ, Евгений Дмитриевич родился 18 февраля 1913 года в городе Березовский завод Пермской губ., ныне г. Березовск Свердловской обл. Отец — Дмитрий Ильич Петряев, работник почты. Мать работала сельской учительницей. В 1932 поступил на химический факультет Уральского университета, но вскоре перешёл в медицинский институт. Одновременно работал лаборантом института экспериментальной медицины, потом младшим научным сотрудником кафедры фармакологии. Женился в 1938 году. Тогда же заканчивает институт с отличием, и сразу призывается в армию. В 1939 году у Евгения Петряева родился сын Юрий.
    Отправлен служить в Забайкалье. Получил звание военврача третьего ранга. С сентября 1938 по октябрь 1940 года занимает должность начальника лаборатории медсанбата 36-й мотострелковой дивизии. В 1939 году принимает участие в боях на реке Халкин-Гол. С мая 1940 по декабрь 1941 года занимает должности начальника лаборатории Кяхтинского, а затем Улан-Удэнского военных госпиталей. С декабря и по 1944 года работает начальником эпидемиологического отдела эпидемиологической санитарной лаборатории Забайкальского военного округа. В 1941—1942 годах опубликовал 6 научных статей по медицине и 2 по культуре. С октября 1944 по август 1946 года занимает должность старшего специалиста эпидемиологического отдела 304 эпидемиологической лаборатории. В августе-сентябре 1945 участвует в боях против Японии. За военную службу награждён 2 орденами Красной Звезды, двумя медалями «За боевые заслуги», монгольской медалью «Бид Ялав» и множеством других. В 1945 году в Иркутске защитил диссертацию на соискание степени кандидата биологических наук.

    В 1946 году у Петряева родилась дочь Наташа. В 1947 — 1956 годах работает начальником отдела 46 СЭО ЗАБВО, живёт в Чите.
    В 1940–50-х стал автором ряда фундаментальных исследований по истории культуры Заб., насыщенных впервые вводимыми в читательский оборот архивными материалами. Итогом исследований в архивах Читы, Иркутска, Кирова, Москвы, Ленинграда, в эпистолярном наследии частных лиц стали книги П. о забытых заб. писателях, об истории сиб. печати, культурно-просветительской деятельности декабристов и др. революционеров, культурных «гнездах» старого Заб. Некоторые из очерков, вошедшие в 1-ю книгу «Исследователи и литераторы старого Заб.» (Чита, 1954), с добавлениями вышли отдельной книгой, например «Н.В. Кирилов – исследователь Заб. и Д. Вост.» (Чита, 1960). Биобиблиогр. справочник «Краеведы и литераторы Заб.» (Чита, Иркутск, 1965, 1981) стал одним из первых опытов в области разработки сиб. биобиблиографии.
    В это время выходят его книги «Лекарственные растения Забайкалья» (1952), «Исследователи и литераторы старого Забайкалья» (1954), библиографический указатель «Краевая эпидемиология Забайкалья. 1853 - 1955» (1956), а также более 40 научных работ на медицине и краеведческому литературоведению. В 1955 году Петряева принимают в Союз писателей.
    В сентябре 1956 года переведён в Киров, на должность начальника отдела НИИ эпидемиологии, с этого времени постоянно живёт в Кирове. В 1962 году стал инициатором «Краеведческих четвергов» в библиотеке имени Герцена, на которых собирались вятские краеведы. Вышел в запас в 1965 году в звании полковника. После отставки полностью посвятил себя литературно-краеведческой деятельности.
    Коллекция книг.
    Личная коллекция книг Евгения Петряева признана книжным памятником федерального уровня. Коллекция включает в себя 5495 экземпляров с хронологическими рамками в 1810 — 1999 года.
    Коллекция хранится в отделе ценной литературы Кировской областной библиотеки им. Герцена, куда была передана по частям как самим Петряевым при жизни, так и родственниками после его смерти.

  2. #2
    Senior Member
    Регистрация
    31.05.2010
    Адрес
    Калининград
    Сообщений
    2,165
    Записей в дневнике
    1

    Re: историк Прыжов

    Его имя на протяжении долгого времени было забыто.
    В 1934 г., по прошествии сорока лет после смерти автора книг «Нищие на Руси»» и «Кликуши», М. Альтман написал первое посвященное ему исследование – «Жизнь и творчество И.Г.Прыжова». Через сто лет после его смерти, в 1985 г., в составе фонда Благовещенского в РГАЛИ была найдена рукопись труда «Декабристы в Сибири на Петровском заводе». Выяснилось, что Благовещенский – псевдоним Прыжова в период его пребывания на каторге.

    Название: ILL-Pryzhov-1.jpg
Просмотров: 1154

Размер: 16.6 Кб


    22 сентября 1827 г. в семье вольноотпущенного крестьянина подмосковного села Середниково Гавриила Захаровича Прыжова, служившего писарем в Мариинской больнице для нищих в Москве и жившего вместе с женой там же при больнице, произошло событие, ничем не выделившееся из ряда аналогичных: у него родился сын Иван.
    Несмотря на то, что Гавриил Захарович Прыжов был участником Отечественной войны 1812 года , и даже потом награждён орденом Св. Владимира, давший право на получение потомственного дворянства, он, по сути, так и остался простым вольноотпущенным крестьянином старого екатерининского вельможи В.А.Всеволожского.

    Интересен формулярный список Гавриила Прыжова, составленный уже после его смерти и проливающий свет на его жизненный путь. Вот что мы читаем в этом списке:

    «Из вольноотпущенных. Получив домашнее воспитание, в службу вступил в Московское ополчение военной силы четвертого пехотного казачьего полка во второй батальон урядником 1812 г., 5-го августа. В походе и в самом сражении был под селом Бородиным 26-го августа 1812 г. При возвращении из Москвы неприятеля был в преследовании его за границу во внутренность бывшего герцогства Варшавского. Получив установленную в память 1812 г. серебряную медаль на основании высочайшего манифеста, уволен от оной службы 15-го октября 1814 г. Определен в Московскую Мариинскую больницу швейцаром 15-го октября 1815 г. Перемещен на вакансию писаря 3-го сентября 1817 г.»

    В должности писаря Гавриил Захарович и оставался до конца дней своих, умер 65 лет в 1858 году, прослужив в больнице 43 года.

    Первое, что испытал Иван Прыжов, родившись на свет, это голод и холод.
    Сидя в камере каземата после ареста за революционную деятельность в составе кружка Нечаева, он писал об этом в автобиографии «Исповедь», которую зачитал в зале суда в качестве оправдательного слова. Одну из сцен первых дней своей жизни он описал так: «В спальне, где я, только что рожденный, лежал с матерью, было приготовлено для меня молоко, но оно от холода замерзло, и я плакал с голоду, и так началась моя жизнь».

    Само место, где находилась Мариинская больница ("Божедомка"), считалось темным, проклятым, и люди обходили его за версту. В этом безотрадном месте Иван рос рядом с Федором Достоевским, будущим русским писателем, – их отцы работали вместе.
    «Последнего (Ф. М.Достоевского. — Ф.Л.) я помню немного, — писал Прыжов, — когда мне было лет шесть-семь. Итак, из Мариинской больницы суждено идти в Сибирь двоим, Достоевскому и мне»

    Вспоминая детство, в своей «Исповеди» Иван Гаврилович Прыжов пишет о себе: «Болезненный, страшный заика, забитый, загнанный, чуждый малейшего развития, я был отдан в гимназию (1-ю Московскую), поистине лбом прошиб себе дорогу и в 1848 г. кончил курс одним из первых с правом поступления в университет без экзамена». Но это будет впереди. А пока он рос, учился и летом часто ездил на родину отца.

    В 20 км от Москвы по Ленинградской (бывшей Николаевской) дороге, находится дом отдыха «Мцыри» . Разместился он в старинном дворянском поместье Средниково, построенном Растрелли около трех столетий назад и принадлежавшем знаменитой дворянской семье Столыпиных (Позже село было переименовано в Фирсановку, по имени новых хозяев — фабрикантов и меценатов). В это родовое столыпинское гнездо переселилась из Пензенской губернии бабушка Лермонтова – Арсеньева (урожденная Столыпина), когда для воспитания молодого поэта появилась необходимость в близости большого города. Уже в XX столетии владельцами Средниково были братья Столыпины – Петр Аркадьевич (убит в 1911 г.) и его младший брат Александр – известный черносотенный публицист, сотрудник «Нового времени». Тысячи крепостных принадлежали этой известной дворянской семье, и эта семья часто отличалась жесткостью по отношению к своим крепостным.

    В одном из крестьянских домов села Средниково, находившихся вблизи усадьбы, родился отец писателя.

    В Середниково Иван Прыжов от своих тети и дяди слышал истории о нелегкой крестьянской жизни. На основе услышанных в детстве рассказов в «Исповеди» он написал:
    «В этом селе барский дом на горе, а самое село под горой, и вот, когда Лермонтов воспевал мадригалы некоей Хвостовой (Сушковой):
    Вокруг лилейного чела
    Ты косу дважды обвила,
    ...
    тогда в селе, под горой, дело шло совсем не о «лилейном челе», а о кнуте; кнут гулял еще по плечам моей тетки и дяди – крестьян, здравствующих и доселе. Говорю это к тому, что первые песни, баюкавшие мое детство, были рассказы родных о прелестях крепостного кнута».

    Поэтическая, романтическая жизнь в барском доме была противоречащим контрастом крестьянской судьбе. Все видели только одну сторону усадьбы, это весёлые чтения стихов юного Лермонтова, и его хулиганские выходки. Но никто не хотел заглянуть за кулисы «театра», никто не видел, как лупили крестьян без вины, как их продавали за долги. Для всех Середниково это было прекрасная усадьба с её добродушной хозяйкой».

    И.Г.Прыжов просто не мог пройти мимо этого и он в своей книге «Из деревни» собрал как можно больше отрицательных качеств «Середниково» и его хозяев.

    Первая книга И.Г. Прыжова вышла в свет в 1850 г. За десятилетие им было выпущено пятьдесят книг, статей, заметок, рецензий.

    Несмотря на бедственное материальное положение, он был человеком везде успевающим, стал вольнослушателем в Московском университете.
    Первоначально с поступлением в университет его постигла неудача: его прошение на словесный факультет было ему возвращено с пояснением, что «не принимают по высочайшему повелению о сокращении числа студентов» Это был 1848 год и в России началась реакция на французскую революцию.

    Это было время когда начались слежки не только за студентами, но и за передовой профессурой, стали широко распространены и доносы. Прыжов писал в дальнейшем:
    «Начало 50-х годов было самое жестокое для умственного развития, - то было время,
    Когда свободно рыскал зверь,
    А человек бродил пугливо.
    Ни одной книги из-за границы, ни одного живого слова в литературе, ни одного приятеля, чтобы отвести душу, и если мы встречались, так на одних лишь похоронах Грановского, его жены, Кудрявцева, Гоголя и т.д., встречались и дивились, что еще живы».

    Это страшное и жестокое время коснулось, в первую очередь, студенчества Москвы и Петербурга.

    Отказ в приеме в университет подействовал на Прыжова очень сильно. Вспоминая об этом через 20 лет, Прыжов говорил, что извещение это было для него «убийственнее миллиона арестов». Прыжов как бы попал в тупик. Ему был 21 год, его склонность и научные интересы уже вполне определились, для них он, больной и нищий, «лбом прошиб дорогу». Делать было нечего, и Прыжов, чтобы хотя бы иметь доступ к университету, поступает на медицинский факультет, которого запрет не коснулся. Таким образом, он имеет хотя бы право, по возможности, посещать лекции и курсы по интересующим его дисциплинам.
    В первые 2 года он посещает 3 и 4 курсы словесного факультета, а в третий год юридический факультет. Уже из этого одного
    можно заключить, что Прыжов пришел в университет со значительной самостоятельной подготовкой. Страстный эрудит, этот самоучка с юных лет был жадным читателем, и университетская библиотека в Москве, как позже и публичная в Петербурге, в значительной степени развили его любознательность. Но любознательность его была определенной направленности, а именно по линии политических, юридических и словесных наук. Такое положение не могло продолжаться долго, и уже в 1850 году Прыжов был уволен из университета. Известно, что Прыжов, учась еще на медицинском факультете, успел прослушать лекции на кафедре всеобщей истории у Т.Н.Грановского и П.Н.Кудрявцева, русской истории — у С.М.Соловьева, славянской филологии — у О.М.Бодянского. Но и после официального увольнения Прыжов умудряется посещать интересующие его курсы и лекции в течение многих лет. Уже в начале 60-х годов ему удается прослушать у Буслаева (автора капитального труда «История русской народной словесности и искусства») полный курс древней русской словесности. Прыжов никогда не порывал связи с университетом и был причастен к целому ряду кафедр более, нежели любой из официально числившихся студентов. Ни одно мало-мальски выдающееся событие в университетской жизни, будь то диспут, защита диссертации, новое издание, студенческие волнения не миновало его интересов. На многие из этих событий он откликался в печати рецензией, заметкой, статьей.

    Неудача с завершением университетского образования не сломила Прыжова и он, с присущей ему настойчивостью, решил продолжить свои научные занятия. Необходимо было найти такую службу, которая дала бы ему возможность, как он сам выражался, «работать и не умереть с голода», в то же время оставляя достаточный досуг для занятий любимым делом. Такую службу он нашел и в январе 1852 года приступил к ней, занимая одновременно две должности – экзекутора и регистратора. Должность экзекутора в гражданском суде (с чином коллежского секретаря)
    не имела никакого отношения к экзекуциям. Так именовали человека, кто ведал административно— хозяйственной частью в палате. Кроме того, на него была возложена обязанность следить за явкой чиновников на службу.

    Эта работа оставляла ему значительное время, да и к самой должности он относился весьма не по канцелярски. Самый красочный, анекдотический (и часто повторяемый биографами и писателями) эпизод воспроизведен в воспоминаниях одесского профессора И.А. Линниченко, опубликованных в 1909 г. Это пересказ истории о посещении Гражданской палаты молодым тогда Николаем Стороженко. Будущий
    шекспировед решил отблагодарить Прыжова за его лестный отзыв в печати о первых шекспировских лекциях, и пришел к нему прямо на место службы. Эпизод относится к 1864 г., но описанные нравы сложились в чиновничьем ведомстве, надо полагать, гораздо раньше.
    «Для первого официального визита Н.И. (Стороженко) отправился к месту служения экзекутора-писателя. Придя довольно рано, Н.И. узнал, что Прыжова еще нет; он сел, его поджидая. Через некоторое время внизу хлопнула дверь. Сидевшие в комнате – подчиненные экзекутора – как по команде поднялись с мест, выстроились в два ряда, а один из них, подняв огромный гроссбух, вышел вперед к дверям. Внезапно с шумом раскрываются двери присутствия и в них появляется сам начальник в шубе, шапке и галошах. Предводитель поднимает горе, на манер диакона, гроссбух и густым басом провозглашает: «Экзекуторство твое да помянет Господь Бог во царствии своем всегда, ныне и присно и во веки веков». «Аминь»,- отвечает приветствуемый. – «Здорово, ребята!» - «Здравия желаем, ваше экзекуторство». Театральным жестом начальник сбрасывает шубу на руки курьера, подходит к столику, где уже были приготовлены графинчик и закуска, наливает рюмку. Поднимает ее вверх с тем же приветствием, которому хором отвечают подчиненные, выпивает и с величавым жестом оканчивает: «Угощайтесь». И такая сцена повторялась изо дня в день».
    Так начинался день Прыжова, заканчивался он, по тому же сообщению, «в излюбленном трактире в тесной компании с Бахусом».

    И все-таки безграничная преданность науке и любовь к народу служили Прыжову в столь тяжкой жизни маяками, придавали ей смысл и не давали возможности пойти ко дну. Здесь следует отметить, что, получая ничтожную сумму (23 р.), он сумел собрать себе прекрасную библиотеку по истории, «какую редко встретишь у любого профессора истории».

    Подспорье, которое он получал от печатания своих статей, рецензий, заметок, было ничтожно, ибо работы его или совсем не пропускались, или урезались значительно.

    Прыжов прекрасно знал книжный рынок и книжную конъюнктуру, темы его произведений были всегда актуальны. Издатели наживались на его книгах, ему же самому книги дохода практически не приносили.

    Характерен рассказ Прыжова об истории издания его «Нищих на святой Руси» и «26 московских юродивых»:
    «Как-то нечего было есть; я собрал свои заметки о нищих, накиданные на клочках, больших и малых, взял клею, склеил эти заметки и таким образом (ей-богу, не вру) сочинил книжку «Нищие на святой Руси». Рукопись я продал на Никольской типографщику Смирнову за 25 руб; он напечатал 2000 экземпляров, может и больше, пустив каждый по 50 коп. Издание распродано все. Другой раз случилось голодать (на государственной службе!), - я собрал свои заметки о юродивых (помещенные без моей фамилии в «Развлечении»), и у меня образовалась книжка «26 московских юродивых».
    Рукопись предложил купить Салаеву, просил 15 руб. – не дает (он был в числе озлобленных за поношение великого угодника Ивана Яковлевича). Тогда, бешеный от досады, я пошел в книжную лавку Преснова и подарил рукопись приказчику его Николаю Баркову. – «Пожалуйте рюмочку, что вы мне дарите», просил Барков. Я дал. Книжка отвратительно издана в 2000
    экземпляров, пущена по 1 руб. сер., вся распродана, и я, конечно, не получил ни гроша».


    Неудивительно, что при таких способах издания своих книг автор их никогда не выходил из состояния нищеты, и его письма –стон голодного человека. Так, в 1863 году, посылая Краевскому статью об азартных играх, Прыжов умолял его выслать «следуемое по расчету, не откладывая до конца месяца, ибо сижу без гроша». А в письме от 1865 г. описывает свое положение еще мрачнее:

    «Я, заболев тифом, пролежал в больнице, и хотя оправился, но разорился окончательно: ести-пити было нечего. Лежа в больнице с мещанами, я накидал очерк истории мещан, неизвестный никому, который и посылаю. Знаю, что вы, сколько аккуратны на деньги после напечатания статьи, столько же туги на деньги вперед, а потому вперед и не прошу, - а прошу
    всепокорно об одном – поместите статью как можно поскорее, через день или два, и тотчас же вышлите мне деньги или записку на Базунова: у вашего покорнейшего слуги не только нет еще ни чаю, ни сахару, но даже хлеба и дров».


    Так, судорожно перебиваясь изо дня в день, Прыжов прослужил все-таки в Гражданской палате 14 лет.

    Он делал неоднократные попытки сменить работу и переехать в Петербург, где его соблазняла возможность занятий в публичной библиотеке. Но из его попыток ничего не получалось. Об этом Прыжов сам рассказывает:
    «Одна дама… фрейлина Евгения Лачинова дала мне из Москвы в Петербург письма к своим близким родным – к Ланскому (министру внутренних дел), к министру финансов ( не помню фамилию – кажется Шихматов) и к графу Толстому
    (прокурор св. синода), но первый, продержав в ноябре три часа в холодной зале на Аптекарском острове, хлопнул дверью и ушел, второй сделал почти то же, а третий послал к своему правителю дел, но сей бесцеремонно потребовал за место 1000 рублей…»


    Волей-неволей приходилось служить в палате, хотя бы на хлеб заработать, но и эта работа была потеряна в 1867 г. по причине закрытия палаты. И здесь, выражаясь языком Достоевского, Прыжов из бедности скатился в нищету.

    Чтобы представить себе то ужасное положение, в котором очутился Прыжов, стоит прочесть его отчаянное письмо к Бестужеву-Рюмину от 21 февраля 1868 г.:
    «Только одна крайняя нужда, которую я терплю с женой, вынудила меня обеспокоить вас моей особой. Простите милосердно! Если вам не удалось сунуть куда-нибудь мою «Собаку» хоть за какую-нибудь цену, только за наличные деньги – 10 -, сделайте милость, вышлите ее мне поскорее, я ее продам здесь…»

    И далее, в том же письме, предлагая брошюру для Общества полезных книг, кончает мольбой: «Попросите, чтобы хоть поскорей решили, купят ее или нет, и если да, чтобы выслали деньги, сколько хотят». «Собака» - это его многолетний труд «Собака в истории верования человека».

    Попытки поступить куда-либо на работу, любую работу, оказываются тщетны. После одной из таких отчаянных попыток устройства на работу и получения отказа, Прыжов решил покончить с собой и бросился в Патриарший пруд. Но и здесь этому несчастному не повезло, его спасли, и еще при этом возбудили против него целое дело, от которого с трудом удалось избавиться, и то благодаря ходатайству знакомых и друзей.

    Правда, к концу 1867 г. ему удается поступить в частную железнодорожную контору, но скоро он оставляет эту работу, ибо царившее в ней воровство, взяточничество, коррупция могли обернуться против него лишь тюрьмой. В начале 1868 г. Прыжову удается устроиться железнодорожным смотрителем на пути Витебск – Орел – Харьков - Киев. Работа эта давала довольно много
    свободного времени Прыжову, ему удается напечатать статью в номере журнала «Современные новости» - «От Москвы до Киева». Следующие статьи, написанные в этот период, уже не нашли своего издателя. Но работа смотрителя требовала от Прыжова быть чиновником, и только чиновником, он же не мог быть таковым, и скоро опять остался без работы.

    В сентябре 1869 г. И.Г. Прыжов познакомился с С.Г. Нечаевым и затем вступил в его организацию «Народная расправа». Сергей Нечаев познакомился с писателем И. Г. Прыжовым еще в Болгарии заочно, а приехав в Москву, пришел к нему 8 сентября с рекомендательным письмом от Л. Каравелова и вскоре принял Прыжова в организацию.
    В задачи Прыжова входила пропаганда организации среди фабричных рабочих, а также установление контактов с зарубежными экстремистами.

    Чем он занимался в это время и как существовал, предоставим ему рассказать самому о себе в третьем лице в «Исповеди»:
    «С тех пор ежедневно, обманывая жену, что идет на работу, он каждый день уходил в дальнейшие концы, сплошь населенные фабричными… здесь заходил в харчевни, читал газеты, пил чай и вел беседы с рабочим народом (фабричным)… Тут в беседах он собрал дорогие сведения о кулаках, завладевшим народом вместо господ… Когда Прыжов не находил, чему бы мог поучиться у собеседников, он сам учил их, знакомя с общими социальными положениями. Смотря на предмет с чисто государственной стороны, именно, что ни один дикарь не может существовать без известного социального строя, что самые передовые государства те, где больше всего социальной основы. За все это Прыжова поили чаем, иногда подносили водки (а с собой
    он не брал больше 10-15 коп. сер. на целый день), а иногда … даже кормили. Так, за некоторыми исключениями, повторялось каждый день почти в течение целого года».


    Сам Нечаев (1847-1882 гг.), революционный деятель анархист, был фигурой неординарной. Человек сильного характера и огромного мужества, он был фанатично предан революционным идеям анархистского толка. Сблизившись в эмиграции с Бакуниным, издал совместно с ним серию революционных манифестов. Вернувшись в 1869 г. в Россию, он создает подпольную заговорщическую организацию «Народная расправа», куда входили, главным образом, студенты Петровской сельскохозяйственной академии. Методы, которыми действовал Нечаев, даже внутри своей организации, не всем пришлись по вкусу. Одним из тех, в ком его методы вызвали протест, был студент Иванов. Боясь разоблачения, Нечаев организовал убийство Иванова, сам же скрылся за границей.

    Организация убийства была поручена Кузнецову, Николаеву, Успенскому и Прыжову. И хотя Прыжов был твердо убежден, что для совершения этого акта не было никаких оснований, и когда решался вопрос, кто же должен быть исполнителем этого акта, он воскликнул «конечно, не я», ему пришлось участвовать в этом акте не по своей воле и охоте. В 1872 г. Нечаев был выдан русскому правительству швейцарскими властями как уголовный преступник. Приговоренный к 20 годам каторги, он умер через 10 лет в
    Алексеевском равелине
    .

    Разъясняя на суде причину своего сближения с Нечаевым, Прыжов говорил:
    «Первой причиной сближения с Нечаевым было то, что он вышел из народа точно так же, как и я… Всякого человека, мало-мальски смышленого, вышедшего из массы народа, постигает двоякая участь: он должен или умереть на большой дороге… или сделаться агитатором. Как ни странною покажется моя мысль, как она ни парадоксальна, но она справедлива. В этом виде мне представлялся Нечаев. Я прожил 40 лет на свете, встречался со многими… но такой энергии, как у Нечаева, я никогда не встречал и не могу представить себе».

    Следует заметить, такие революционные деятели как Бакунин, В. Засулич, характеризовали Нечаева как революционера 1-го ранга. Нечаев имел огромное влияние на Прыжова, это была личность, которая подавляла своим влиянием многих из своего окружения.

    Да и для Нечаева Прыжов был воистину находкой. Сошелся Прыжов с Нечаевым очень близко, и по свидетельству Успенского, не было такого поручения, от которого Прыжов бы отказался. Деятельность его была самой разнообразной и плодотворной. Вот воспоминания Успенского. «…не было такого поручения, от которого бы Прыжов отказался для организации.
    Деятельность его была самая разнообразная и всегда плодотворная.
    Нужно ли было вести агитацию среди народа, - кто же из нечаевцев мог это сделать лучше, чем Прыжов, который «имел очень обширное знакомство в московском народе и которому на 100 верст вокруг Москвы была известна вся подноготная Московского края, чуть не каждая фабрика»; нужно ли было доставать паспорта, - кому же это было поручить, как не Прыжову,
    который, благодаря своей 15летней службе в Гражданской палате, знал все входы и выходы канцелярские и имел множество знакомых в чиновничьем мире; нужно ли было использовать студенческие волнения, наиболее передовых из студентов перевести на революционные рельсы и увязать с нечаевскими кружками, - опять кому это сделать, как не Прыжову, знающему
    университетские быт и нравы так, как их не знал, быть может, ни один из членов университета (см. его «Смутное время и воры в Московском университете»); нужно было, наконец, составить прокламацию «К малороссам», кому это поручить, как не Прыжову, отличному украиноведу и страстному украинофилу?»


    Обязанности между членами Отделения распределились следующим образом: Успенский — делопроизводство и пропаганда среди литераторов; Кузнецов — сбор средств для «Народной расправы» и пропаганда в «среднем сословии» (купечество); Иванов — пропаганда среди слушателей академии и распределение их по квартирам так, чтобы облегчалась вербовка в сообщество; Беляева — пропаганда между слушательницами Женских курсов; Прыжов — пропаганда в «низших слоях» (дворники, извозчики, булочники, почтальоны, жулики, проститутки, воры).

    Прыжов составил подробнейший список посещаемых им кабаков и притонов Первопрестольной и ее окрестностей, в которых собирались беглые попы, семинаристы, карманники, цыгане и прочее «жилье». Ф. Рипман, П.Енкуватов, Н. Николаев и Д. Коведяев помогали Прыжову на этой ниве как могли. Рипману и Енкуватову очень хотелось изучить положение народа, они даже пытались устроиться рабочими на фабрику, но их не приняли «из-за студенческих костюмов». «Во время работы разговаривать некогда, — утешал Прыжов молодых людей, — а если вам и удастся поговорить с товарищами, то только в кабаке, во время отдыха; так не лучше ли прямо начать с кабака? Результат будет тот же, а времени потратите меньше»

    О многочисленных видах деятельности Прыжова свидетельствует обвинительное заключение:

    а) вербовка новых членов для кружков;
    б) сбор для организации денег и одежды, устройство притонов;
    в) изготовление и рассылка прокламаций;
    г) изготовление фальшивых документов (бланков, паспортов и т.д.).

    Таким образом, собранные воедино обвинения против Прыжова, кроме участия в убийстве Иванова, давали более, чем достаточно, материала для соответствующего приговора.


    Убийство Иванова произошло 21 ноября 1869 года и было последним крупным актом «Народной расправы».
    5 ноября труп Иванова был обнаружен в Петровском парке. А уже с 26, 27 ноября начались обыски. 27 ноября был
    произведен обыск у Прыжова, и хотя он ничего не дал, у охранки было достаточно оснований для того, чтобы считать Прыжова одним из деятельных участников «Комитета народной расправы».

    3 декабря был произведен вторичный обыск у Прыжова, и хотя и на сей раз он ничего не дал, но улик против Прыжова было немало, он был тут же арестован и препровожден в полицию.

    Весьма характерны полицейские нравы того времени, весьма напоминающие и иные, более близкие нам времена. Вот рассказ Прыжова из его «Исповеди»:

    «Арестовали вечером. Добрый друг, не покидавший меня целую жизнь, была моя собака Лепорелло, старая и слепая, подарок доброго приятеля Виктора Касаткина, запутанного Кельсиевым и умершего изгнанником (неведомо за что) в Женеве… Лепорелло спал за печкой. Частный пристав вытащил его оттуда за шиворот и со всего размаха кинул его середь комнаты. Собака болезненно завыла и ушла; вой ее с тех пор преследовал меня день и ночь… Взяли меня, не сказавши, куда ведут, без халата, без белья, без чаю…
    Привезли в Сретенскую часть; в канцелярии вдруг, по знаку частного пристава, бросился на меня неизвестный человек в сюртуке, вероятно писарь и, приговаривая: «мы цырульники, делаем всякие операции», разорвал у меня застегнутую шубу и начал все рвать на мне и обыскивать…
    Больного, в жару, и совершенно мокрого от пота, меня заперли в мерзлый и никогда не топленый номер… Вместо постели черная лепешка, вся покрытая вшами; керосиновая лампа без стекла стала душить, я просил вынести – нельзя; адски спертый воздух совершенно отравляла парашка (судно), стоявшая в углу… Скинув в угол лепешку с постели, я в шубе под утро уснул… Трое суток, день и ночь, меня рвало и несло, давали опиум, но меня снова рвало. На другой день (пятый) я уже был без памяти. Частный, несмотря на то, что при части есть доктор и даже жалованье получает, говорил: «это притворство». Гораздо умнее и последовательнее был один квартальный, который еще до времени моего беспамятства говорил жандарму:
    «ну, уж привезли человека, трое суток не спит, не жрет ничего: все его несет, и все-таки не поколел – вот так подлец!»
    Затем не помню ничего, кроме того, что была жена, что жандармский офицер, увидав меня, испугался и старался снять с меня галстук с шеи и очки, но я его гнал; затем ровно ничего не помню, пока не очнулся в острожной больнице. Знаю верно, что если бы меня случайно не навестила жена и не убедила со слезами отвести меня в больницу, я бы умер. Думаю, что вместе с
    признаками горячки у меня было что-то вроде нервного удара».


    Среди нечаевцев Прыжов — фигура весьма странная, резко выделяющаяся возрастом, — он был вдвое старше других участников "Народной расправы", ему шел сорок четвертый год. Когда после лихорадки он пришел в себя, то, в отличие от многих нечаевцев, сразу или почти сразу давших откровенные показания, Прыжов от всего отказывался и лишь постепенно, под давлением предъявляемых доказательств, делал одно признание за другим. 27 декабря 1869 года московские жандармы сообщали в Петербург: «Коллежский секретарь Прыжов, оправившись от болезни, заявил желание быть вызванным к допросу, что немедленно и было исполнено. Несмотря, однако ж, на то, что это было собственное желание его, Прыжов очень долго уклонялся от надлежащего объяснения и только тогда начал рассказ об убийстве Иванова, когда поставлен был к тому в необходимость последовательно и систематически веденным опросом его. Он сознался наконец в участии в преступлении, хотя рассказ его под влиянием видимого внутреннего влияния и не имеет определенной последовательности».

    Суд

    1-го июля 1871 года в особом Присутствии Петербургской судебной палаты открылся суд « по делу об обнаруженном в различных местах империи заговоре, направленном к низвержению установленного в государстве правительства».

    К суду было привлечено 87 человек, 63 из них находились под стражей. Было составлено 12 обвинительных актов. По первому (важнейшему акту) были привлечены 11 человек – важнейших государственных преступников, из них 4-м (Успенскому, Кузнецову [Алексей Кириллович Кузнецов - будущий краевед Восточной Сибири, основатель музея в Чите. Именно его имя носит читинский краеведческий музей сегодня], Николаеву и Прыжову) предъявлено и дополнительное обвинение в убийстве студента Иванова.

    Суд над первой группой нечаевцев был первым в России открытым политическим процессом. Решением суда Прыжов был приговорен к лишению всех прав состояния, ссылке на каторжные работы на 12 лет и поселению в Сибири навсегда. Подобные приговоры были вынесены Успенскому, Кузнецову и Николаеву. 15 июля 1871 года суд был завершен.


    21 декабря 1872 г. на Конной площади трое из "нечаевцев" – Успенский, Кузнецов и Прыжов подверглись «публичной казни»:
    "Раздалась команда, солдаты взяли ружья на караул, и секретарь суда прочел вслух приговор. Вслед за этим всех троих подвели к трем черным столбам, вдели им руки в железные висящие на цепях кольца и в таком положении прикованными продержали около получаса. Солнце меж тем уж начало всходить, и, все трое привязанных жадно глядели по направлению восходящего солнца, которое, наконец, выглянуло из-за сереньких облаков и осветило печальную картину…» -
    описывает казнь один из очевидцев, И.Е. Деникер

    В архиве III отделения сохранилась записка, составленная по донесениям секретных агентов:«Церемония публичного объявления приговора Успенскому, Прыжову и Кузнецову прошла совершенно спокойно. Народа было довольно много, но большею частью
    местные торговцы и чернорабочие.»


    Из четырех нечаевцев публичной казни были подвергнуты трое. Четвертый, Николаев, как несовершеннолетний был от нее избавлен.

    14 января 1872 г. Прыжов был отправлен из Петербурга в Виленскую каторжную тюрьму.

    О дальнейшей жизни Прыжова сведений сохранилось очень мало. Известно, что в партии каторжан в ноябре-декабре 1872 г. он проследовал через Иркутск. Об этом нам сообщает корреспонденция из Иркутска. Здесь же сообщалось, что за Прыжовым следовала его самоотверженная жена, Ольга Григорьевна Мартос.

    Отсюда, из Иркутска, после довольно долгого пребывания в тюрьме, Прыжов был отправлен отбывать каторгу в Забайкальскую область на Петровский железоделательный завод.

    До этого момента еще имеется несколько упоминаний имени Прыжова в письме Успенского, в автобиографии Кузнецова. Но после отправки Прыжова в Забайкалье сведений о нем сохранилось очень мало.

    Некоторое представление о жизни в Петровском Заводе дают письма Прыжова старому другу Стороженко. Их сохранилось 6 (за период 1881-1884 гг.), да еще статья Прыжова «Записки о Сибири».

    Из писем к Стороженко мы узнаем, что, едва выйдя на поселение, Прыжов горячо принимается за свои так жестоко прерванные труды. Он вновь перерабатывает и продолжает свой многолетний труд «Быт русского народа», - заканчивает свою «Собаку в истории верования человека», пишет статью «Киев» и целый ряд работ по культурно-историческому быту Сибири, из которых напечатанные «Записки о Сибири» и «Сибирский Никола» - только незначительная часть.

    Следует учесть, что работать приходилось ему, не обращаясь к каким-либо литературным источникам и справочникам, ибо библиотеки и читальные залы Москвы и Петербурга были далеко. И, не смотря ни на что, этот немощный, больной и почти умирающий старик, строит и здесь такие грандиозные планы, словно перед ним еще целая жизнь.

    В эти последние годы жизни главную поддержку ему оказывал его брат – архитектор Михаил Гаврилович. Помощь эта была хоть и не совсем достаточной, но Прыжову к нужде было не привыкать, и пока жива была Ольга Григорьевна, жена его, он мог еще кое-как существовать.

    И действительно, это была замечательная женщина, о которой Прыжов в «Исповеди» писал: «…редкая женщина каких не встречал в течение всей своей жизни». Одна из тех неведомых героинь, жизнь которой сплошное самоотвержение, она была единственной опорой своего несчастного мужа. И когда эта опора рухнула, рухнул и он сам.

    В конце 1883 г. или в начале 1884 г. Ольги Григорьевны не стало. Положение Прыжова стало окончательно безвыходным, весь в долгах, кем-то ограбленный, без всяких средств, совершенно одинокий и больной. При подобных обстоятельствах старинный недуг вновь его одолел, и он сильно запил. 27 июля 1885 г. Прыжова не стало.

    Смерть Прыжова еще не скоро стала известна его друзьям и знакомым.
    Первое сообщение об этом получил его друг Стороженко от горного инженера, управляющего Петровским заводом Ивана Яковлевича Аникина, 13 февраля 1886 г. Он писал: «Иван Гаврилович после смерти своей супруги порядочно попивал, не в укор будь ему сказано, что и было главнейшею причиною его смерти. Когда он был здоров, то почти ежедневно бывал у меня и, как мне известно, последнее время почти ничего не писал. После смерти остался у него дом и самое малое количество имущества рублей на 250 всего, а долгов частным лицам рублей на 300. Имущество его все описано полицией, и не знаю, какой будет ему исход; книги же и бумаги теперь все у меня, но я все не имею время в них разобраться и сделать опись. Не смею надоедать вам
    подробностями его жизни, а про писанное прошу сообщить его родным».


    В Петровском Заводе И.Г. Прыжов пишет труд, посвященный декабристам, но не успевает его закончить, также как и свою главную работу «Граждане на Руси».

    Ф.М. Достоевский в романе «Бесы» сделал Прыжова прототипом добряка и фантазера Толкаченко, которому поручали вербовку новых членов среди изгоев общества, преступников.

    Имеется и другое художественное отображение личности Прыжова. В романе Станислава Бржозовского «Зарево» выведен ряд революционных деятелей 60-80-х годов. Часть из них выведена под собственными именами, часть под вымышленными. Среди
    последних находится и Иван Прыжов под именем Эвариста Попова. Образ Прыжова-Попова у Бржозовского патетический, порой трагический.
    Есипов В.В.

    Использована статья Бориса Розенфельда "Иван Гаврилович Прыжов. К 120-летию со дня смерти автора книги "История пьянства и трезвости в России"" работы Л.Я. Лурье, М.С.Альтмана "И.Г.Прыжов", В.В.Есипова "Житиё великого грешника" и другие материалы из интернета

  3. #3
    Senior Member
    Регистрация
    31.05.2010
    Адрес
    Калининград
    Сообщений
    2,165
    Записей в дневнике
    1

    Re: историк Прыжов

    Ещё одна точка зрения на историка Прыжова:
    Иван Прыжов. Иван Прыжов: литератор между кабаком и революцией. История кабаков в России в связи с историей русского народа. История России. Библиотека.


    Название: bookcover.jpg
Просмотров: 28

Размер: 19.8 Кб
    Недавно изданная книга Пыжова
    Иван Прыжов. История кабаков в России. — СПб.: ИД «Авалонъ», Издательский дом «Азбука-классика», 2009. — 320 с. — Тираж 10000 экз.

Социальные закладки

Социальные закладки

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •