• Сибиряк: Писатель Астафьев Виктор Петрович

    Виктор Астафьев родился 1 мая 1924 года в деревне Овсянка в Красноярском крае.

    Он был третьим ребёнком в семье, две его старшие сестры умерли в младенчестве. Через несколько лет после рождения Виктора его отец Петр Астафьев попал в тюрьму с формулировкой «вредительство». Во время одной из поездок мамы Астафьева Лидии Потылициной к Петру Павловичу лодка, в которой среди прочих плыла она, перевернулась. Лидия Ильинична, упав в воду, зацепилась косой за сплавную бону и утонула. Её тело нашли лишь через несколько дней. Виктору тогда было семь лет. После смерти матери Виктор жил у её родителей — Екатерины Петровны и Ильи Евграфовича Потылициных. О детстве, проведённом с бабушкой Катериной Петровной и оставившим в душе писателя светлые воспоминания, Виктор Астафьев рассказал в первой части автобиографии «Последний поклон».

    Выйдя из заключения, отец будущего писателя женился во второй раз. Решив податься за «северной дикой деньгой», Петр Астафьев с женой и двумя сыновьями — Виктором и новорождённым Николаем — отправился в Игарку, куда выслали раскулаченную семью его отца Павла Астафьева. Летом следующего года отец Виктора заключил договор с игарским рыбзаводом и взял сына на промысловую рыбалку в местечко между посёлками Карасино и Полоем. После окончания путины, возвратившись в Игарку, Петр Астафьев попал в больницу. Брошенный мачехой и родными, Виктор оказался на улице, и несколько месяцев жил в заброшенном здании парикмахерской, однако после серьёзного инцидента в школе получил направление в детский дом-интернат. «Самостоятельную жизнь я начал сразу, безо всякой подготовки», — писал впоследствии Виктор Астафьев.

    Учитель школы-интерната сибирский поэт Игнатий Рождественский у Виктора любовь к литературе и развил ее. Сочинение о любимом озере, напечатанное Астафьевым в школьном журнале, развернется позднее в рассказ «Васюткино озеро». Окончив школу-интернат, Астафьев зарабатывал себе на хлеб в станке Курейка. «Детство мое осталось в далеком Заполярье, — писал спустя годы Астафьев. — Дитя, по выражению деда Павла, «не рожено, не прошено, папой с мамой брошено», тоже куда-то девалось, точнее — откатилось от меня. Чужой себе и всем, подросток или юноша вступал во взрослую трудовую жизнь военной поры». Собрав денег на билет, Виктор уехал в Красноярск, и поступил в железнодорожную школу ФЗО. «Группу и профессию в ФЗО я не выбирал — они сами меня выбрали» - рассказывал впоследствии писатель. После окончания школы ФЗО в 1942 году Виктор проработал четыре месяца составителем поездов на станции Базаиха и ушел добровольцем в армию.



    В 1942-1943 годах он обучался в пехотном училище в Новосибирске, после чего воевал на Брянском, Воронежском и Степном фронтах, объединившихся затем в Первый Украинский фронт. Фронтовая биография солдата Астафьева была отмечена орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За победу над Германией» и «За освобождение Польши».

    Несколько раз он был тяжело ранен, а в 1943 году познакомился на фронте со своей будущей женой медсестрой Марией Корякиной. Они были очень разные: он любил деревню Овсянку под Красноярском, где родился и провел самые счастливые годы, а она - нет. Он был необычайно талантлив, а она писала из чувства самоутверждения. Он обожал дочь, она – сына. Виктор Петрович мог выпить и любил женщин, она ревновала его и к людям, и даже к книгам. У него были две внебрачные дочери, которых он скрывал, а она всегда страстно мечтала только о том, чтобы он был предан семье. Он несколько раз уходил из семьи, но всегда возвращался. Эти такие разные люди не смогли расстаться и прожили вместе 57 лет, до самой смерти Виктора Петровича. Она всегда была для него и секретарь, и машинистка, и домохозяйка. Когда Мария Корякина написала автобиографическую повесть «Знаки жизни», Астафьев просил не публиковать ее. Мария Семеновна не послушалась. А он написал «Веселого солдата», о тех же самых событиях.



    Осенью 1945 года Виктор Астафьев демобилизовался из армии и вместе со своей женой приехал на ее родину в город Чусовой на западном Урале. Жилось им тяжело, особенно после того, как домой вернулась сестра Марии Семеновны с мужем. Оба супруга по-разному рассказывали о жизни в Чусовой. Мария Корякина: «Марея приехала! Слава Богу, жива-здорова! И Витя вот с нею, тоже солдат. Теперь дома. В тесноте, да не в обиде. Со временем что-нибудь придумаем, разместимся, всем места хватит». Виктор Астафьев писал: «Теща, когда-то полная телом и сильная характером, умевшая править многолюдной семьей, вдруг залебезила перед капитаном с Калерией.. Кровать наша железная….. скоро оказалась за печкой. Там темно и жарко. Я после контузии плохо переношу жару, вижу кошмарные сны. Но самое главное – я лишился самой большой отрады из всей моей пестрой жизни – возможности читать».



    Из-за состояния здоровья Виктор не мог вернуться к работе по своей специальности и, чтобы кормить семью, работал в разное время слесарем, чернорабочим, грузчиком, плотником, мойщиком мясных туш, и даже вахтером мясокомбината. В марте 1947 года у него родилась дочка, но в начале сентября девочка умерла от тяжелой диспепсии, — время было голодное, у матери не хватало молока, а продовольственных карточек взять было неоткуда. О смерти первой дочери Лиды Мария Корякина рассказывала: «Витя однажды приносил в больницу самодельные конфеты, купленные на базаре, и когда их опустишь в молоко, то оно делалось либо голубым, либо розовым – в зависимости от цвета тех конфет. С них и началась эта жестокая диспепсия у девочки – в больнице их запретили их давать». Виктор Астафьев писал: «Ранней осенью мы потеряли нашу девочку. Да и мудрено было ее не потерять в нашей халупе. Зимою жена застудила груди, и мы кормили девочку коровьим молоком, добавляя в него по случаю купленный сахар. Голодом уморили ребенка в больнице».

    В мае 1948 года у Астафьевых родилась дочь Ирина, а в марте 1950 года — сын Андрей.



    В 1951 году, попав на занятие литературного кружка при газете «Чусовской рабочий», Виктор Петрович за одну ночь написал рассказ «Гражданский человек», впоследствии названный Астафьевым «Сибиряк». С 1951-го но 1955-й годы Астафьев работал литературным сотрудником газеты «Чусовской рабочий, а Мария Семеновна, проработав какое-то время на предприятиях города, пришла работать на местное радио радиожурналистом. В 1953 году в Перми вышла первая книжка рассказов Виктора Астафьева, названная «До будущей весны», а в 1955 году была опубликована вторая книга под названием «Огоньки». Это были рассказы для детей.

    В 1955-1957-х годах Астафьев написал роман «Тают снега», и издал еще две книги для детей: «Васюткино озеро» в 1956 году и «Дядя Кузя, куры, лиса и кот» в 1957 году. Также он печатал очерки и рассказы в альманахе «Прикамье», журнале «Смена», сборниках «Охотничьи были» и «Приметы времени». С апреля 1957 года Астафьев стал специальным корреспондентом Пермского областного радио, а в 1958 году увидел свет его роман «Тают снега». Вскоре Виктор Астафьев был принят в Союз писателей РСФСР, и в 1959 году был направлен на Высшие литературные курсы при Литературном институте имени Максима Горького. Он два года учился в Москве, и конец 1950-х годов был отмечен расцветом лирической прозы Астафьева - им были написаны повести «Перевал» в 1959 году и «Стародуб» в 1960 году, а повесть «Звездопад», написанная им на одном дыхании всего за несколько дней в 1960 году, принесла ему широкую известность.



    В 1962 году семья Астафьевых переехала в Пермь, а в 1969 году — в Вологду. 1960-е годы были чрезвычайно плодотворны для писателя. Им была написана повесть «Кража» и новеллы, составившие впоследствии повесть в рассказах «Последний поклон»: «Зорькина песня» в 1960 году, «Гуси в полынье» в 1961 году, «Запах сена» в 1963 году, «Деревья растут для всех» в 1964 году, «Дядя Филипп — судовой механик» в 1965 году, «Монах в новых штанах» в 1966 году, «Осенние грусти и радости» в 1966 году, «Ночь темная-темная» в 1967 году, «Последний поклон» в 1967 году, «Где-то гремит война» в 1967 году, «Фотография, на которой меня нет» и «Бабушкин праздник» в 1968 году. Повесть «Последний поклон» была опубликована в Перми отдельной книгой в 1968 году. В вологодский период жизни Астафьевым были также созданы пьесы «Черемуха» и «Прости меня».

    В Перми Мария Корякина начала писать, также – как и ее муж. Она говорила: «Я старалась и стараюсь возвыситься до его ко мне отношения. Мне хотелось быть такой умной, сказать что-то очень нужное, самое-самое», он же смешливо оценивал ее творчество – «…Время есть, так пусть пишет свои книги». Первый рассказ Корякиной «Трудное счастье» был опубликован 10 октября 1965 года в пермской газете «Звезда». Затем в 1968 году вышла в свет повесть «Ночное дежурство». В 1978 году Мария Астафьева-Корякина была принята в Союз писателей СССР, и публиковала свои произведения в журналах «Смена», «Москва» и «Советская женщина». Она написала шестнадцать книг, в числе которых были книга «Анфиса», написанная в 1974 году, «Сколько лет, сколько зим», написанная в 1981 году, «Пешком с войны», написанная в 1982 году, «Шум далёких поездов», написанная в 1984 году, «Липа вековая», написанная в 1987 году, «Надежда горькая, как дым», написанная в 1989 году, «Знаки жизни», написанная в 1994 году, «Земная память и печаль», написанная в 1996 году и другие произведения. В основном её книги состояли из воспоминаний. Мария Корякина говорила: «Не услышат люди меня: все больше дичают. Осталось у Бога просить, чтобы повезло больше нашим детям и внукам, чтобы счастливы и спокойны они были». При этом Мария Семеновна была главным помощником Виктора Астафьева, его душой, секретарем и нянькой.



    В 1954 году Астафьев задумал повесть «Пастух и пастушка. Современная пастораль» — «любимое свое детище», но этому замыслу было суждено осуществиться лишь спустя 15 лет. Астафьев написал это произведение за три дня, «совершенно обалделый и счастливый», им был создан «черновик в сто двадцать страниц», а затем писатель лишь шлифовал текст. Написанная в 1967 году, повесть трудно проходила в печати и впервые была опубликована в журнале «Наш современник» в 1971 году. Писатель возвращался к тексту повести в 1971 и 1989 годах, восстановив вычеркнутые цензурой фрагменты. В 1975 году за повести «Перевал», «Последний поклон», «Кража» и «Пастух и пастушка» Виктору Астафьеву была присуждена Государственная премия РСФСР имени Максима Горького. В 1960-е годы Астафьевым были написаны рассказы «Старая лошадь», «О чем ты плачешь, ель», «Руки жены», «Сашка Лебедев», «Тревожный сон», «Индия», «Митяй с землечерпалки», «Яшка-лось», «Синие сумерки», «Бери да помни», «Ясным ли днем», «Русский алмаз» и «Без последнего».

    К 1965 году начал складываться цикл затесей — лирических миниатюр Астафьева, его раздумий о жизни и заметок для себя. Они печатались в центральных и периферийных журналах, а в 1972 году «Затеси» вышли отдельной книгой в издательстве «Советский писатель» — «Деревенское приключение». «Песнопевица», «Как лечили богиню», «Звезды и елочки», «Тура», «Родные березы», «Весенний остров», «Хлебозары», «Чтобы боль каждого…», «Кладбище», «И прахом своим», «Домский собор», «Видение», «Ягодка» и «Вздох». К жанру затесей писатель постоянно обращался в своем творчестве.

    В 1972 году Астафьев написал свое «радостное детище» — «Оду русскому огороду». С 1973 года в печати начали публиковаться рассказы Астафьева, составившие впоследствии знаменитое повествование в рассказах «Царь-рыба»: «Бойе», «Капля», «У золотой карги», «Рыбак Грохотало», «Царь-рыба», «Летит черное перо», «Уха на Боганиде», «Поминки», «Туруханская лилия», «Сон о белых горах» и «Нет мне ответа». Но публикация глав в журнале «Наш современник» шла с такими потерями в тексте, что автор от огорчений слег в больницу, никогда больше не возвращался к повести, не восстанавливал ее и не делал новых редакций. Лишь много лет спустя, Астафьев, обнаружив в своем архиве пожелтевшие от времени страницы снятой цензурой главы «Норильцы», опубликовал ее в 1990 году в том же журнале под названием «Не хватает сердца». Впервые «Царь-рыба» была опубликована в книге «Мальчик в белой рубахе», вышедшей в издательстве «Молодая гвардия» в 1977 году. А в 1978 году за повествование в рассказах «Царь-рыба» Виктор Астафьев был удостоен Государственной премии СССР.

    В 1970-е годы писатель обратился к теме своего детства — им были написаны новые главы к «Последнему поклону». Им были опубликованы «Пир после победы», «Бурундук на кресте», «Карасиная погибель», «Без приюта», «Сорока», «Приворотное зелье», «Гори, гори ясно» и «Соевые конфеты». Повесть о детстве в двух книгах вышла в 1978 году в издательстве «Современник». А с 1978-го по 1982-й год Астафьев работал над повестью «Зрячий посох», изданной в 1988 году. В 1991 году за эту повесть писатель был удостоен Государственной премии СССР.

    В 1980 году Астафьев переехал жить на родину в Красноярск, где начался новый, чрезвычайно плодотворный период его творчества. В Красноярске и в Овсянке — деревне его детства — им были написаны роман «Печальный детектив» в 1985 году и такие рассказы, как «Медвежья кровь», «Жизнь прожить», «Вимба», «Светопреставление», «Слепой рыбак», «Ловля пескарей в Грузии», «Тельняшка с Тихого океана», «Голубое поле под голубыми небесами», «Улыбка волчицы», «Мною рожденный», «Людочка» и «Разговор со старым ружьем».

    17 августа 1987 года скоропостижно скончалась дочь Астафьевых Ирина. Она была похоронена на кладбище в Овсянке, после чего Виктор Петрович и Мария Семеновна забрали к себе маленьких внуков Витю и Полю. Жизнь на родине всколыхнула воспоминания писателя и подарила его читателям новые рассказы о детстве — «Предчувствие ледохода», «Заберега», «Стряпухина радость», «Пеструха», «Легенда о стеклянной кринке», «Кончина», и в 1989 году «Последний поклон» вышел в трех книгах в издательстве «Молодая гвардия». В 1992 году появились еще две главы — «Забубенная головушка» и «Вечерние раздумья».

    «Животворящий свет детства» потребовал от писателя более тридцати лет творческого труда. На родине Астафьевым была создана и его главная книга о войне — роман «Прокляты и убиты»: первая часть «Чертова яма» и вторая часть «Плацдарм», отняли у писателя немало сил и здоровья, вызвав после публикации бурную читательскую полемику.



    В 1989 году Астафьеву присвоено звание Героя Социалистического Труда. С 1989 года по 1991 год Астафьев был народным депутатом СССР, в 1993 году подписал «Письмо 42-х», а в 1994 году «за выдающийся вклад в отечественную литературу» ему была присуждена Российская независимая премия «Триумф».

    В 1995 году за роман «Прокляты и убиты» Астафьев был удостоен Государственной премии России, с сентября 1994-го по январь 1995 года писатель работал над новой повестью о войне «Так хочется жить», а в 1995-1996 годах написал «военную» повесть «Обертон». В 1997 году он завершил повесть «Веселый солдат», начатую в 1987 году. Веселый солдат — это был он, израненный молодой солдат Астафьев, вернувшийся с фронта и примеривающийся к мирной гражданской жизни. В 1997-1998 годах в Красноярске было опубликовано издание собрания сочинений Виктора Астафьева в 15 томах, с подробными комментариями автора. В 1997 году писателю была присуждена Международная Пушкинская премия, а в 1998 году он был удостоен премии «За честь и достоинство таланта» Международного литфонда. В конце 1998 года Виктору Астафьеву была присуждена премия имени Аполлона Григорьева Академии русской современной словесности.



    2001-й год Виктор Астафьев провел в Красноярских больницах. Сказалось его ранение на войне и возраст. С апреля 2001 года Виктор Астафьев перенес два инсульта, но сильнее всего на здоровье писателя отразилась реакция Красноярского Краевого Совета Депутатов на ходатайство его друзей о выделении средств на лечение писателя заграницей. Рассмотрение, казалось бы, простого вопроса, превратилось в судилище над писателем. Депутаты обвинили Астафьева в фальшивом отображении истории страны, предательстве, заигрывании с Западом и российском шовинизме. Денег на лечение писателя выделено не было, и в местной больнице врачи были вынуждены выписать Астафьева умирать домой. Свои последние дни писатель провел в Овсянке, где скончался 29 ноября 2001 года.

    Виктор Астафьев был похоронен у себя на родине в Овсянке.



    После похорон мужа Мария Семеновна перенесла несколько инфарктов и тяжелую операцию. Она передала личные вещи мужа в музей «Жизнь и творчество семьи Астафьевых» в Красноярске, где был полностью воссоздан рабочий кабинет Виктора Астафьева. В нем можно было увидеть, как кабинет выглядел при жизни Астафьева - огромный письменный стол, фотографии, книги, картины, медвежья шкура, кинопленки с фильмами на его сценарии. Мария Семеновна разобрала архивы: все ценные материалы были отправлены в рукописный отдел Пушкинского дома в Санкт-Петербурге, в Российский Центральный архив имени Горького в Москве, в Пермский архивный центр, где был создан фонд Астафьевых. Мария Семеновна Астафьева-Корякина умерла 17 ноября 2011 года и была похоронена рядом с мужем и дочерью. В Овсянке был установлен памятник Виктору и Марии Астафьевым.




    Текст подготовила Татьяна Халина

    Использованные материалы:

    Материалы сайта www.astafiev.ru
    В.П.Астафьев «Последний поклон»
    М.С. Астафьева-Корякина «Знаки жизни»


    Интервью с Виктором Астафьевым: «Душа хотела быть звездой»



    Виктор Астафьев. Из письма жене. 1967 год: «Как жить? Как работать? Эти вопросы и без того не оставляют меня ни на минуту, а тут последние проблески света затыкают грязной лапой…Настроение ужасно. Мне хочется завыть и удариться башкой о стену. Будь же проклято время, в которое нам довелось жить и работать!.. Нас ждет великое банкротство, и мы бессильны ему противостоять. Даже единственную возможность – талант – и то нам не дают реализовать, употребить на пользу людям. Нас засупонивают все туже и туже… Руки опускаются. И жаль, что это ремесло невозможно бросить».

    К моменту нашей встречи Астафьеву исполнилось семьдесят семь лет. И я разговаривал с человеком, который не просто прожил целую эпоху, а сумел еще и осмыслить прожитое. Редко кто берется за такую тягостную и неблагодарную работу.

    — Виктор Петрович, однажды Вы сказали: «Главное, чтобы душа была в мире с людьми и с самим собой, а дело было у каждого такое, чтобы забирало целиком». Но у Вас, не очень-то получалось жить со всеми в мире…

    — У меня с умными людьми всегда складывались добрые отношения, потому что умею их слушать. Я у Твардовского был пятнадцать минут и больше его слушал, чем сам говорил. Во все уши слушал. Хотя мое время для встречи с ним было очень ограничено. Может, те пятнадцать минут я и отрабатываю теперь всю жизнь. Кто знает… Вообще, на встречи с умными людьми мне везет. И думаю, что их — порядочных и культурных — надо искать и открывать. А открывши, успевать больше слушать и перенимать. Радоваться, что даром отдают… Нужно научиться не упускать счастливых минут драгоценного и редкого общения с ними. Сейчас в провинции, в нашей Сибири, по-настоящему образованным, культурным людям живется очень трудно… Я знаю таких, им — очень тяжело. Они находятся в изоляции. Они — сами с собой. Обществом не востребованы.

    — У вас была возможность остаться в Москве, но вы всю жизнь прожили в провинции. Тем не менее, другим писателям советовали пожить в столице, «называя это необходимым благом»…

    — Москва дала возможность прикоснуться к сокровищам культуры, но жить там постоянно… Нет! А провинция мне помогла остаться самим собой. Остался ли бы я таким в Москве, при моей мягкотелости, – не уверен.

    — Вы, сумевший столько пережить и добиться всего в одиночку, так легко говорите об этом …


    — Ну а чего уж тут скрывать…Тем более, знаю, о чем говорю: два года я учился в Москве на Высших литературных курсах. Да, были очень заманчивые предложения. Например, рабочая должность секретаря Союза писателей. Для этого я должен был написать хвалебную статью на роман одного нашего классика, родом, кстати, из Сибири. Вот… Я ему сказал: «Книга уж больно толстая, мне не осилить ее со своим одним “гляделом”. (У меня с войны фактически один зрячий глаз остался.) А он говорит: «А ты не читай. Ты ее мельком по диагонали пробеги, лишь бы потом «красных» с «белыми» не спутать». «Нет, — говорю, не буду — ни читать, ни писать». — «Ты подумай, ведь квартиру хорошую тебе дадим. Должность приличная. Да и Москва, все-таки!». Подумал! Предлагали стать заведующим отделом прозы в журналах: «Смена», «Октябрь», «Дружба народов»… Но это же самая пьющая должность! Каждый приходит и, чтоб как-то увеличить шанс напечататься, притаскивает поллитру. Я бы давно спился из-за своей безотказности. Как это произошло с большинством наших провинциалов, которые давно уже лежат по окраинам Москвы на кладбищах. Это Шукшин похоронен на Ваганьковском, да еще несколько человек с периферии! Все остальные — на погостах, заросших крапивой. Там бы и я, наверное, лежал.

    — После провинции Москва как бы давала возможность похлебать сладкую жизнь ложкой … Редко кто упускал такой шанс…

    — Я сам себя стал по-настоящему осознавать только в зрелом возрасте. Поэтому раньше, в Москве, запутал бы свою жизнь полностью и наверняка потерял бы семью. А так худо-бедно, но мне ее удалось сохранить. Пятьдесят пять лет, как мы живем с моей Марьей Семеновной. Подумать дико, сколько мы уже вместе! И она у меня, и друг, и помощник, и хозяйка хорошая, настоящий домашний эконом. Этим я могу похвалиться! Вообще, мне всю жизнь казалось, что на всем белом свете командую только одним человеком: своей бабой. И вдруг, в пятьдесят лет, понял, что глубоко заблуждался, — это она руководила мной, а не я ею…

    — Виктор Петрович, какую роль в Вашем становлении сыграла природная закваска?

    — У меня мама очень умной была. Папа, хоть и был всяким, но тоже личностью был. Это — одно. Второе — я очень рано начал читать. И Бог наградил хорошей памятью. Видимо не зря. Я читал и размышлял. Ведь можно много читать, читать, читать… И как солому: жевать, жевать, жевать… И все, как у коровы, – через кишечник и дальше. А можно и через голову. Вот у меня что-то в ней застревало. И я теперь понимаю, что с раннего детства во мне здорово «застревало» еще и чувство благодарности. Так сложилось, что рос я сиротой, и каждый доставшийся мне «кусочек» редкой радости запоминался. Во мне до сих пор осталась острая потребность отзываться на добро. Думаю, что неблагодарность – самый тяжкий грех перед Богом. И могу сказать, что большую часть своего писательского времени я потратил на помощь другим. Мне тоже помогали в начале моего творческого пути, и я помогал и помогаю другим. Навыпускал, как говорится, из-под своего крыла массу пишущих. Написал также уйму предисловий к «чужим» творениям. Иногда, сегодня признаюсь в этом, писал и предисловия к заведомо плохим книжкам.

    — Так было трудно отказывать просящим?

    — А как откажешь?! Когда человек больной или так сложилась судьба… У нас-то жизнь тяжкая всегда была, и повод для Фото Олега Нехаева Дом в Овсянкесострадания все время находился… И не в силах я был иногда отказать. Пожалеешь пишущего… А потом мне говорят: что ты такое говно окрылил своим предисловием?! А ты знаешь, что у этого «говна» – душа золотая, да вот талантишка – маленький. Но семье его там, где-то в Рязани, жить не на что… Вот и помогал опять же из-за этих обстоятельств… Очень многим я дал и рекомендации для вступления в Союз писателей. И по этому поводу плевки в ответ тоже получил. За жизнь – четыре, может – пять.

    В этот момент к Астафьеву зашел Сергей Ким, руководитель красноярской телекомпании. Единственный посетитель за этот день. По крайней мере, с утра до позднего вечера. И он помог добавить штришок к портрету писателя. Когда Ким уйдет, Виктор Петрович скажет:

    — Серёжа молодец. Поддерживает. Подбадривает. Он-то быстро понял, что мне особо-то и обратиться за подмогой не к кому... Поэтому, когда надумаю в Овсянке пёрышком поскрябать, я ему звоню, чтобы меня туда отвёз на своей машине... Выручает. Я попытаюсь в этот момент уйти вслед за Кимом. А Астафьев увидит у меня фотографии староверов из таежной глухомани и начнет с интересом их рассматривать. А, затем, и подробно расспрашивать об их жизни. Тогда я еще не знал, что он сам из этого же роду-племени. Чтобы не терять драгоценного времени на мой монолог я ему оставлю свой очерк о «раскольниках» и вновь включу диктофон. Он начнет рассказывать и тут же прервется и скажет с хитринкой в глазах:

    — А я тебе тоже сейчас скажу, так же как ты мне: о моих встречах с президентами можешь прочитать в моем очерке. Я тоже об этом написал. Зачем нам тратить время… Думаешь, у меня его много? Вот повесть еще хочу успеть написать. И вон, видишь, сколько еще ожидающих...

    Только после этих слов я понял назначение огромной кипы новых книг и пакетов с рукописями, лежавших прямо на полу в углу палаты. Все они ждали предисловия или отзыва Астафьева. А мне вынужденно пришлось рассказывать о таежных похождениях, об охотниках, о моем пребывании в гостях у енисейского писателя Алексея Бондаренко, с которым был хорошо знаком Виктор Петрович... Спустя месяц я получу письмо от Романа Солнцева. Астафьев попросит его опубликовать мой очерк о староверах в ближайшем номере редактируемого им журнала. От такого продвижения без очереди я вежливо откажусь. Но память останется об этом неизгладимая. Только вот я сам до сих пор не могу помогать всем так, как помогал Астафьев. Для себя все это объясняю нехваткой времени, но, наверное, не хватает другого – широты душевной. Примечательно, что Астафьев, свою поддержку другим связывал со своей «безотказностью». Шутил: «Хорошо, что не родился женщиной, а то бы по рукам пошел…». Кое-кто такие его ссылки на «мягкотелость» принимал за чистую монету. Постыдное письмо против А.И.Солженицына в 1970 году подписали многие знаменитые литераторы. Астафьев (к тому времени он уже был членом правления Союза писателей) это «клеймление позором зарвавшегося отщепенца» не поддержал. Хотя прекрасно знал, что только послушное раболепие могло обеспечить безбедное существование. Астафьев отправил своим коллегам в Москву возмущенное послание: «…то, что я читал напечатанное в журнале, особенно «Матренин двор» - убедило меня в том, что Солженицын – дарование большое, редкостное, а его взашей вытолкали из членов Союза и намек дают, чтобы он вообще из «дома нашего» убирался. А мы сидим и трем в носу, делаем вид, будто и не понимаем вовсе, что это нас припугнуть хотят, ворчим по зауголкам, митингуем в домашнем кругу. Стыд-то какой!..» И тут Астафьев делает удивительное примечание по поводу этого послания. Нет его в архиве Союза писателей, сообщает он, сам проверял: может и правда, не получали, а может, и Всевышний беду тогда отвел. Спустя почти четверть века Солженицын, возвращаясь на Родину, заедет в Овсянку и крепко обнимет Астафьева. Одного из немногих, кто не предал истину. Сергей Залыгин (из письма Астафьеву 21.04.1984): «Не скоро еще будет понято, что значит Ваша жизнь и значение всего того, что сделано Вами в литературе. Тем более, что Вы и сами об этом значении не шибко думаете, ну просто консерватор какой-то, отсталый элемент. Несознательный!» Виктор Астафьев (из письма Владимиру Яковлевичу Лакшину) : «Я в святые не прошусь и знаю, что не достоин веры в Бога, а хотелось бы, но столько лжи и «святой» гадости написал, работая в газете, на соврадио, да и в первых «взрослых» опусах, что меня тоже будут жарить на раскаленной сковороде в аду. И поделом!»

    — Виктор Петрович, многие Вас называют совестью нации, а вы как бы признанием в своих грехах сами себя развенчиваете. Естественнее было бы услышать, как президенты, другие сильные мира сего искали с Вами встречи, домой к Вам в Овсянку приезжали. Ведь, из нынешних писателей никто, кроме Вас, таких визитов больше не удостаивался…

    — Ну, ездили, встречались. И Горбачев меня приглашал. И с Ельциным разговаривали. Обедали. Другие хорошие люди наведывались… Не так давно вот Драчевский (тогдашний полномочный представитель президента России по Сибирскому округу – О.Н.) в больницу приезжал – шороху здесь навели. Машины все вокруг поубирали. Людей своих повсюду понаставили. Всех больных позакрывали в палатах. А Драчевский интеллигентным таким, спокойным мужиком оказался… Познакомиться просто пришел. Поговорить.

    — Многие из политиков, приезжавших к Вам «беседовать», на самом деле, искали через Вас, через упоминание Вашего имени, поддержку в народе. А вы сами для себя находили что-то существенное в этих встречах?

    — Всегда интересно посмотреть, как чувствует себя человек при большой власти. У меня к этой поре уже была накоплена какая-то внутренняя культура, чтобы и не фиглярничать, и не низкопоклонничать. Да и умный человек никогда не заставит тебя унижаться. НИКОГДА. Если он умен. А насчет впечатлений могу сказать, что после таких «интеллектуалов» вождей, как безграмотный Хрущев и самовлюбленный Брежнев, Горбачев и Ельцин казались куда как развитыми людьми. Правда, после одной из таких встреч кое-кто из односельчан на меня обиду затаил. Это когда Ельцин в Овсянку приезжал. Принимали его хорошо. Блинами накормили. Побеседовали. Когда шли с президентом к Енисею — народ вокруг ликовал, рукоплескал ему. Проводил я его, возвращаюсь к теплу, в избу, слышу: мужики ропщут и мне претензии как бы высказывать начинают. Я был утомлен многолюдьем и с раздражением сказал этим храбрецам: «Что же вы, страдая холопским недугом, высказываете храбро все мне, а не только что отбывшему президенту? Из всех вас одна Кулачиха достойна уважения, она умеет бороться за себя!..» Кулачиха эта оттерла охрану плечом, да как была в куртке из обрезанного дождевика, так и ухватила под руку президента. Милиция и охрана в ужасе! А я слышу, как Кулачиха все твердит и твердит свое: «Пензия! Пензия! Пензия!» Еле ее оторвали от Ельцина. Ну трудящиеся, после того разговора со мной, жаловались потом, что, вместо того, чтобы «поговорить по-человечески», я их чуть ли не матом крыл. Ну и пусть! Что от них ждать? Годны что ли только орать в бане, в огороде иль за пьяным столом?.. О себе скажу так: жизнь свою прожил — никогда не заносился. Хотя чего только не предлагали мне, и чем только не окружали, и как только не обхаживали… Все равно остался самим собой. Считаю себя человеком самодостаточным.

    — Виктор Петрович, а Вам не кажется, что мы сейчас теряем последние остатки: и того родственного человекоощущения, о котором Вы рассказывали, и крепкой сибирской характерности…

    — Почему теряем? Мы уже потеряли. Размылись границы. Размылся и колоритный язык. Стерлись, стали невыразительными черты лица самой Сибири как нации. Сегодня многие стучат себя в грудь и кричат: я настоящий сибиряк. А ведь большинство настоящих под Москвой в войну полегло. Сейчас доживают свой век последние. Большое смешение произошло. Как говорила моя бабушка: «Одни ирбованные остались!» Это значит – вербованные, приехавшие из других мест, по специальному набору. И они-то, часто как раз и разрушали местный уклад жизни. Традиции остались только там, где не было этого влияния. И я бывал в таких деревнях, например, в Балахтинском районе. Там обходились без замков на дверях. Было трепетное отношение к роднику. Луговину всегда в чистоте содержали. Не воровали… Но самое главное – мужик-сибиряк всегда становился под комель, под тяжелую часть бревна. А баба – под вершину. Сейчас мужик норовит бабу поставить под комель. И уже поставил… Сибирская баба самую большую тяжесть сейчас несет. Я не имею в виду старообрядцев и коренное население. Где-то в глухомани, на Бирюсе или на Ангаре, настоящие сибиряки еще есть. Там, слава Богу, законы не колебнулись и традиции остались. Когда меня спрашивают, иногда с издевкой: ты что ж – настоящий мужик? Я на полном серьезе всегда отвечаю: мужик. Ведь был у меня период, когда я не мог прокормить свою семью и собрался застрелиться… Было такое... Возникло ощущение безысходности и чувство, что никуда я не гожусь, к чертовой матери… И вот только тогда, когда смог сам обеспечить своих близких, стал говорить: «Я — мужик». А сегодня, в этой нашей городской придури, все перевернулось… Все на бабе – и дети, и дом… Фото Олега Нехаева. Виктор Астафьев. Последний снимок. Совсем недавно один из телевизионщиков раздосадовано делился со мной впечатлениями об Астафьеве: «Не понимаю, как в одном человеке может уживаться столько доброты и жестокости. В девяносто первом году он смело выступил против ГКЧП, а в восемьдесят втором — с легкостью подмахнул письмо против «Машины времени». Даже не разбираясь в сути. Раз — и подписал. А его высказывания об «инородцах»! Это — цивилизованный писатель?!» Мой собеседник помолчал, помолчал, а потом вдруг добавил: «Но я не понимаю и другого… Помнишь, по его «Царь-рыбе» в Красноярске балет поставили? Звоню в Москву, говорю: сюжет делаем? А они мне отвечают: ребята, это ваш «крестьянский сын», это для вас событие, а для нас – это не интересно. Понимаешь – это же талантище, это гордость всей России, а одна московская пигалица решает – «не интересен для страны ваш писатель».

    — Виктор Петрович, прошлый век оказался переломным для России. Деревня, на которой она держалась столетиями, была разрушена в историческое одночасье. В чем Вы видите главную причину этого?

    — Я думаю, что беда исходила от коллективизации. Даже не от гражданской войны. Хотя она тоже была для России чудовищным бедствием, а именно от коллективизации. Крестьян посрывали со своих мест, перекуролесили все… И одичала святая русская деревня. Озлобились люди, кусочниками сделались, так и не возвернувшись к духовному началу во всей жизни. Ну а главнейшая причина, конечно, в нас самих и в перевороте в октябре семнадцатого. Народ оказался надсаженным, поруганным, и найдутся ли в нем сегодня достаточные силы, физические и нравственные, чтоб подняться с колен, – я не знаю. Не осталось ведь ни царя в голове, ни Бога в душе. Народ духовно ослабел настолько, что даденной свободы и той не выдержал, испугался испытания самостоятельной жизнью. Для многих лучше снова под ружье, под надзор, но зато чтобы было «спокойно». Свободой пользоваться мы не научены еще. Века в кабале и сотни лет в крепостной зависимости. Вот и весь опыт. Многие сейчас ищут опору в вере. В церковь потянулись. Но, я об этом уже говорил, она нуждается в том, чтобы пыль с себя стряхнуть. Господь ведь не любил ни театров, ни торговли в храме. А сейчас ведь и приторговывают, и помпезности не чураются. Как обряжают патриарха и его свиту! Куда там нашим царям! А вокруг храмов – нищие, которым пожрать нечего. Но церковь по-прежнему призывает к милосердию, смирению и покорности… Мне священник говорит: «Раб Божий!» А я ему: «Ведь не Бог говорит: «Раб мой». А вы говорите, комиссары современные… Иисус, если бы был так смирен, разве его бы на кресте распяли, Сына-то Божьего…»

    — Видятся ли вам сегодня какие-то подвижки к лучшему?

    — Сейчас такое положение, что я не рискую сказать что-либо. Вижу только, что все человечество деградирует. Ну а мы идем впереди всей планеты. Бедствуем мы. Бедствуем из-за почти поголовного полупрофессионализма и полуобразованности. Хоть и говорили нам все время, что мы самая читающая и самая образованная страна в мире, — неправда это. На уровне обычной школы мы еще держимся. А в остальном, в профессиональном образовании, мы полу, полу. Находимся на уровне полурабочих, полурестьян. Не будь у нас дач – с голоду бы подыхали. Мы, получается, из деревни ушли, а в город так и не пришли. О земле нужно думать. Не займемся ею по-настоящему в ближайшее время — совсем пропадем. Я всегда говорю: порох и железо жрать не будешь. Сначала нужно обеспечить всех хлебом, а потом и в космос можно лететь. И тут спорить не с чем. Ведь и литература — вещь хорошая. И молитва — тоже. Но они всегда были и будут после хлеба насущного.

    — Виктор Петрович, что из написанного Вами будет читаться эдак лет через пятьдесят? Не задумывались об этом?

    — Едва ли из всей нашей литературы, быть может, кроме «Тихого Дона», что-то вообще может уйти в будущее. Едва ли… Могут произойти, конечно, вещи неожиданные. Ведь при жизни Гоголя написанное им очень слабо ценилось. А сейчас он открывается как величайший гений. До сих пор, кстати, плохо прочитанный. Вот когда мы сходимся с критиками, в частности с Курбатовым, с писателем Мишей Кураевым, то мы не можем наговориться о Гоголе. Мы бегаем друг к другу и зачитываем его цитаты. Гоголь, я думаю, уходит в будущее. Там по достоинству оценят его гениальность. Кстати, все, написанное Гоголем, уместилось в шесть томов. А вот место в литературе и культуре, занятое им, я считаю, – громадное. Если говорить о моих книгах, то, может быть, в лучшем случае некоторые вещи просто немножко переживут меня. Возможно, после смерти возникнет какое-то возбуждение вокруг моего имени, так же, как это произошло с Шукшиным. Ведь я встречался с ним и скажу, что при жизни его даже в родных Сростках срамили… Это у нас могут. Умеют любить только мертвых, как еще Пушкин говорил. К сожалению, и этим тоже славна русская нация. Талантливым Россия всегда была мачехой.

    Автор текста Олег Нехаев


    Астафьев на Lib.ru http://lib.ru/PROZA/ASTAFIEW/
    Астафьев о войне: https://youtu.be/DH5tCshZmc0




    1 мая 1924 года – 29 ноября 2001 года

    (
    Герой Социалистического Труда (1989)
    Кавалер ордена Ленина (1989)
    Кавалер ордена Трудового Красного Знамени (1971, 1974, 1984)
    Кавалер ордена Дружбы народов (1981, к юбилею Союза писателей СССР)
    Кавалер ордена Отечественной войны I степени (1985)
    Кавалер ордена Дружбы — К 70-летию со дня рождения.
    Кавалер ордена Красной Звезды
    Кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени
    Награжден медалью «За отвагу» (1943)
    Награжден медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
    Лауреат Государственной премии СССР (1978, за повесть «Царь-рыба»)
    Лауреат Государственной премии СССР (1991, за роман «Зрячий посох»)
    Лауреат Государственной премии РСФСР имени М. Горького (1975, за повести «Перевал», «Кража», «Последний поклон» и «Пастух и пастушка»)
    Лауреат Государственной премии Российской Федерации (1995, за роман «Прокляты и убиты»)
    Лауреат Государственная премия Российской Федерации (2003, посмертно)
    Лауреат Пушкинской премии фонда Альфреда Тепфера (ФРГ; 1997)
    Лауреат премии «Триумф»
    )
  • Статьи